Profile

saonka: (Default)
saonka

November 2016

S M T W T F S
  12345
678910 1112
1314 1516171819
20212223242526
27282930   

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
saonka: (moving)
[personal profile] saonka
Лекция Андрея Зубова — о царствовании Ивана Грозного
https://www.novayagazeta.ru/articles/2016/11/08/70451-russkiy-xvi-vek-ot-sobornosti-k-oprichnine


В русской истории эпоха и опричнины и то, что было после нее до смерти Ивана Грозного в 1584 году, пожалуй, одна из самых кровавых эпох. С.Ф.Платонов еще в дореволюционных своих работах сказал, что она может сравниться только с Батыевым разорением, то есть с завоеванием Руси монголо-татарами. Причем, если Батыево разорение было внешним завоеванием, то здесь сам русский государь изнутри разорил свою страну. Порой сравнивают Ивана IV  с Петром I, причем сравнивают с Петром и те, кто ценит реформы Петра и, соответственно, оправдывают реформы Ивана IV, и те, кто считают реформы Петра глубоко пагубными или, по крайней мере, неправильно проведенными, и также относятся к эпохе Ивана IV.

I.
Теперь, когда перед нами недавний опыт большевизма, мы можем сказать, что есть еще третья эпоха крайнего людодерства (используя термин Александра Янова), кроме царствований Ивана Грозного и Петра Великого, не считая времени Батыева разорения. Но разница все-таки велика. Большевики захватили страну. Это в некотором роде смесь батыева разорения и самостоятельного российского правления. А Иван IV и Петр I —  прирожденные русские государи, которые сами уничтожают свою страну. Редчайший случай, по правде сказать. В древнем Китае есть эпоха Чжун Го, эпоха сражающихся царств, когда за два века население страны уменьшилось в десять раз. Но это — междоусобная война. Ни при Петре, ни при Иване никакой гражданской войны на Руси не было, вернее, была гражданская война наполовину — одна сторона воевала с другой, другая же — не сопротивлялась.              
Когда рухнул коммунистический режим, значительная часть православного общества, причем, достаточно влиятельная часть, стала воспевать Ивана Грозного. Петра не воспевали. Петр в православном сознании — безусловно — отрицательная фигура со своим всешутейшими соборами, прекращением патриаршества. Как ни странно, Иван IV — образ положительный. Многие русские православные люди считали и продолжают считать царя Ивана положительной фигурой.
Памятник Ивану Грозному в Орле — первый в России. Фото: ТАСС
Почему? Потому что, думаю, его образом затронуты какие-то очень глубокие струны нашего национального сознания.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
Опричное богословие. Почему у Ивана Грозного и даже у Сталина есть сторонники среди церковных верхов
В XI-XII веках Русь была далекой периферией европейского культурного мира. Также как и Скандинавия. Русская периферия ориентировалась не на Рим, не на Запад, а на Константинополь. Что может быть, было и не плохо, поскольку Константинополь был более развит тогда, чем западная часть бывшей Римской империи. Само по себе принятие православия в конце Х века Русь ни от чего не отсекло.  Хотя мы сейчас учим, что две ветви христианства разделились в середине XI века, но на самом деле до начала XIII века никто не помышлял, что вера Рима и вера Константинополя — это разные конфесcии. Считали, что это разделение Церкви временное и политическое. Общение западных и восточных христиан оставалось интенсивным.
Огромную роль в обособлении Руси сыграло монголо-татарское завоевание. Батыево разорение разорило и разрушило почти всю Русь кроме севера и северо-запада. Только часть Руси сохранила независимость, как Новгород, Псков, Гродно, или  была отвоевана литовскими князьями, примерно через 100 лет после завоеваний монголами и освобождена таким образом (нынешние Украина и Белоруссия). В той же части, которая оставалась под Ордой, постепенно сформировался определенный тип политического сознания. Закон прост — тот тип власти, который доминирует в центре, распространяется на вассалов. В Орде правление было абсолютно авторитарным, зыбко ограниченным только суровыми обычаями кочевий. Ни римское право, ни разделение властей здесь не существовало. В Орде тот, кто достигал власти, кто становился ханом, как правило, расправлялся даже со своими братьями, со своими близкими родственниками, со всеми возможными претендентами, чтобы обеспечить себе единоличное правление. В Орде практиковалось среди знати многоженство, и потому братьев, да еще от разных матерей, было много. Для абсолютной власти хана это представляло крайнюю опасность.
Подобный тип единовластия утверждается постепенно в той части Руси, которая была включена в Орду. Причем, его наиболее последовательным и сильным агентом являются именно московские князья. Тверь во многом ориентируется на Литву и Новгород, хранившие старые, домонгольские формы самоуправления. Рязань, перенесшая полное уничтожение стольного града, — слаба. А вот Москва — она сильна, она растет, и она ориентируется на ордынский тип властвования.
В отличие от византийского типа властвования и уж тем более литовского, ордынский тип властвования предполагает отсутствие формального контролирующего общественного механизма. В Византии было два контролирующих механизма. Конечно, все в человеческом мире когда-то работает, когда-то не работает, но общество считало правильно устроенной государственную систему, когда есть патриарх, независимый от императора, и когда есть так называемый Синклит, то есть, Сенат Римского государства, отчасти почетный, но отчасти вполне действенный орган, который может высказывать весьма скептические замечания в адрес императора. И, наконец, императора выбирает народ в театре — это очень древняя традиция, венчают его потом в храме, но выбирает народ. Поскольку народ выбирает императора, то народ чувствует себя тоже элементом политической системы. Естественно, Церковь чувствует себя ответственной за духовно-политическое состояние государства. И, конечно же, сенат -синклит — сейм. Все это присутствует и постепенно продолжает развиваться в литовской части Руси, и это все больше и больше исчезает в Руси Ордынской, московской.
Исчезает Вече — оно становится ненужным, исчезает самостоятельная церковная власть — она становится опасной. Русские князья несколько раз еще, когда митрополита Киевского и Всея Руси назначал Константинопольский патриарх, старались выйти из-под этого контроля, сами назначить, собором своих подчиненных им русских епископов. Так поступил еще в 1147 г. князь Изяслав Мстиславович при выборе Климента Смолятича в Киевскую митрополию, так пытался поступить князь Дмитрий Донской, когда выдвинул своего духовника Митяя в митрополиты. Но тогда ни в первом, ни во втором случае ничего не получилось.
Однако идея авторитарного правления, когда один управляет всеми и все его рабы, постепенно упрочивалась на Руси. Политический принцип: мы — твои рабы, государь, делай с нами что хочешь — это невозможный ни для литовской шляхты, ни для византийской империи принцип, постепенно воплощался в Москве. Тот же Дмитрий Донской, который пытался назначить своего собственного митрополита, первый начал рубить головы за политическое инакомыслие, за то, что какие-то князья, как он считал, хотели от него перейти к князьям ему враждебным.
Здесь надо учитывать, что домонгольская Русь была сообществом свободных людей. Кроме холопов — рабов, все остальные были граждански свободными людьми. Это были свободные земледельцы, или дружинники князя, воины, или — бояре. Если управление не нравилось крестьянину, дружиннику, боярину, он мог всегда уйти от князя. Он мог уйти, взяв движимость, оставив или продав недвижимость. Это идея крестьянского перехода, это идея выбора сюзерена вассалом. Эти принципы начинают с эпохи Дмитрия Донского подвергаться сомнению, именно потому, что идея полного единовластия существует в той стране, вассальной провинцией которой является восточная Русь, то есть, в Орде.
Эта тенденция в какой-то степени смягчается после Дмитрия Донского по той простой причине, что Русь московская очень слаба и фактически, хотя она платит дань Орде, но своими связями на княжеском уровне русское московское государство является вассалом Литвы и, соответственно, литовских обычаев и норм. При Василии Дмитриевиче, сыне Дмитрия Донского, его сын является заложником в Литве. Князья получают жен из дома литовских князей. Эта традиция отчасти смягчает жесткость авторитаризма московского. Но только отчасти.
Второй момент — церковный. Пока митрополит Московский назначался патриархом Константинопольским, духовная власть была независима от власти светской. И власть светская побаивалась слишком давить на чужого вассала, а Московский митрополит был вассалом патриарха Константинопольского в системе феодальных представлений. Тем более, что митрополит не был «Московским», он был по титулу «митрополитом Киевским и Всея Руси», с пребыванием, как правило, в Москве, но посещал  время от времени и Киев. Соответственно, он был как митрополитом Литовским, так и митрополитом Московским. Архиепископ Новгородский ему подчинялся. Он был выше, чем Московский князь и управлял на намного большей территории, чем Московский князь. Тем более управлял он не телами, а душами человеческими.
Но тут произошла схизма. Когда в 1439 году на Флорентийском соборе была провозглашена уния, объединение католической и православной церкви, собор русских епископов не признал этого унию  изгнал митрополита Исидора, эту унию подписавшего.  Поскольку патриарх Константинопольский склонился к унии, собор восточно-русских епископов временно избрал местоблюстителя. Но нет ничего более постоянного, чем временные вещи, и уже в 1459 году местоблюститель митрополит Иона, умирая, берет со всех русских епископов подписную клятву, что  они никогда не будут обращаться к Константинополю за митрополитом, тем более, он уже завоеванный турками в 1453 году, но будут всегда выбирать митрополита сами. Так самочинно начинается русское церковное самовозглавление, которого долго не будет признавать Константинополем, ни уж тем более Рим. И Московская Русь, в отличие от Руси литовской, в которую продолжает назначаться митрополит из Константинополя, после 1459 года отделяется полностью от всего православного мира. И это порождает горделивое самооправдание: Константинополь завоеван турками за то, что пошел на унию с Римом.
В русской мысли роятся идеи, связанные с величием создающегося государства. Именно государства, не культуры, не народа: Москва — это единственное православное царство — других нет. Турки завоевали православные Балканы, завоевали Константинополь. Других православных царств нет. «Все православные царства сошлись в одно твое царство» — говорят книжники Ивану III,  и уж тем более, будут говорить его сыну Василию Ивановичу. Это второй очень важный момент. «Ты как Ной в ковчеге спасся в твоем царстве от потопа нечестия». Русь видит себя осажденной крепостью, которая со всех сторон окружена неверными — или латинянами, которых еще при монголах приучили ненавидеть, или агарянами — турками мусульманами. А поскольку Бог, естественно, с правой верой, то Бог только с Русью, только с Москвой, только с Московским Великим князем, которому суждено великое будущее. Но монгольский опыт государственности заставляет его быть единодержавным правителем.
В этой ситуации вокняжается Иван III. После падения Константинополя стало очень модным среди князей московских или удельных князей средней полосы, тяготеющих к Москве, жениться на греческих принцессах. Тем более, они все оказались беженками в Италии,  многие из них приняли унию, но все-таки они — отпрыски императорской Палеологовой династии. И когда умерла у Ивана III его первая жена Мария — дочь Тверского князя, и он думает о невесте, ему Рим предлагает — прекрасная партия,  есть София-Зоя Палеолог, племянница последнего императора Константина XI, которая живет в  Ферраре. И Иван III соблазняется. Говорят, что Софья была толстовата и не очень уж красива, да и уж не совсем юна, но зато какой ореол — Империя с Босфора перемещается в Москву. На Босфоре она пала из-за того, что пошла на унию, соединилась с католиками, а вот теперь здесь в Москве расцветает новая Империя. И Иван III вступает в этот брак.
А для Рима другая совершенно цель. Почему Рим так желает этого брака? Потому что он надеется, что вступив в брак с феррарской дукессой Софьей Палеолог, он согласится и на унию. Наивные латиняне — думали что Иван III через свою супругу станет униатом и войдет в союз с Римом. Ни супруга этого не хотела, которая тоже бредила славой империи Босфора, которую она еще помнила маленькой девочкой. И тем более, этого не хочет Иван III, который мечтает сам быть новым императором, новым владыкой православного мира. Зачем ему католический мир? Быть одним из двадцати королей Европы какой интерес? Когда император Священной Римской империи предложил ему королевскую корону, ничего, причем, не прося взамен, Иван III сказал: да не нужна мне твоя корона, я природный русский государь, от Бога получивший власть, и от тебя я не приму никакой короны. Императора Священной Римской империи даже в самой дружественной переписке иначе как братом русский Великий князь не именовал, также он именовал польского короля. Так что самомнение в Москве было. А вот кого Иван III никогда не именовал братом, а всегда именовал царем, и называл себя его данником, — это ордынского хана.
II.
Здесь надо остановиться на двух моментах. Во-первых, автокефалия и все, что последовало за ней, отсекли Россию от европейского христианского мира и сделали ее автаркичным анклавом. Поскольку Русь — это вторичная культура, она стала очень быстро отставать. Если в XIV — первой половине XV века в эпоху Сергия Радонежского и его учеников Русь восточная отставала от старой Европы на 70 лет и шла с ней в одном темпе — так отставала, кстати сказать, и Скандинавия, крещеная одновременно с Русью.  То к концу XV и в XVI столетии отставание все время усиливалось. Европа развивалась очень быстро,  шел Ренессанс, одно открытие следовало за другим, во всем, от архитектуры и живописи до воинского строя и техники. А в Москве этого ничего не было, и отставание стали компенсировать самым плохим образом — стали приглашать иностранных специалистов. Для строительства Успенского собора, для воинского строя, для строительства мостов, для литья пушек. Врачей, конечно, для знати. Приезжают Аристотель Фиораванти, Алевиз Новый. Но это не есть открытие Западу. Наоборот — если страна не производит своих ученых, своих специалистов,  потому что не развивается как часть культуры общеевропейской, только тогда необходимо импортировать специалистов, как носителей технологии. Такой импорт означает, что страна абсолютно закрыта и нуждается в конечных продуктах чужой технологии и их носителях. Вот эта тенденция проявилась в России при Иване III.
И второй важный момент,  с момента прихода Софьи Палеолог вся старая удельная жизнь, все эти князья Тверские, бояре Новгородские, для Ивана III это уже не ровня. Он их презрительно называет своими слугами. Тех бояр, которые с его дедами правили практически вместе и проливали кровь за вотчину, за свой удел, теперь они слуги. Потому что он уже государь, он  через Софью уже почти император. Он взял себе византийский герб двуглавого орла, никогда до этого не было двуглавого орла на Руси, он ввел придворный императорский устав. Это разделило общество.
Тогда глава церкви значил очень много в общественной жизни. И  папа, и митрополит, и местный епископ на Западе. А Иван III уже мучается, что митрополит Геронтий смеет делать ему замечания, он хочет, чтобы тот ушел. Он начинает с ним «богословский» спор —  как ходить вокруг храма с крестом — по солнцу или против солнца. Геронтий более культурный человек, он говорит, что это не так и важно, но есть традиция и надо ей следовать. Но он хочет, чтобы Геронтий ушел и настаивает на своем. Это беспрецедентно. Геронтий сам уезжает в монастырь, но не отрекается, потом возвращается и Великому князю приходится с ним примириться.
Но вот в другом происходит очень серьезный сдвиг. Когда уже после барака с Софьей Палеолог Иван III думает о себе очень высоко и ко всем боярам относится свысока, и создает государев двор очень регламентированный, очень иерархичный, как в Константинополе. Тогда он решает своего внука (потому что его сын Иван от первой жены Марии умер молодым) Дмитрия, маленького мальчика, венчать по полному византийскому чину, чтобы он уже был царем — об этом просил его сын, когда умирал. Иван III позволяет себя называть царем только ради удовлетворения тщеславия, только чтобы покрасоваться перед женой. А вот Дмитрия венчают по полному византийскому чину — он первый русский царь-кесарь Дмитрий Иоаннович.
Но Софья Палеолог беременеет и рождает своего сына — Василия. И после этого она жаждет, чтобы ее сын был русским царем. Здесь надо заметить одну деталь. Просвещенные европейские принцессы, а иногда и принцы, воспитанные на ренессансных традициях, с почтением к античной политической культуре, к римскому сенату, к главенству писаного права, попадая на Русь, естественно, остаются такими же культурными и читают те же книги на греческом и латыне, но им кружит голову абсолютное самовластье, которого в Европе нет и не может быть, а когда деспот, скажем  Лоренцо Медичи Великолепный — все его осуждают. А в Москве  все перед тобой склоняются, все тебя считают почти небожителем. Это странно, по варварски, но приятно. Такая же просвещенная европейская Ангальт-Цербстская принцесса, будущая Екатерина II, став узурпаторшей-императрицей, так же наслаждалась своим полным единовластием, которое и в голову ей не могло прийти в Германии. И так многие. И Софья точно также. Она настаивает, чтобы восьмилетнего Дмитрия заточили в каземат, и мальчик больше никогда не увидел в своей жизни солнца. Только за то, что он не ее сын. Екатерина II и государь Иван Антонович — это же очень похоже… И когда Иван III умирает, он говорит, что Василий  будет царем. Великим князем. А кесарь Дмитрий сидит в каземате.
Иван III не любит казнить людей, казней практически нет, но заточать любит. И еще у него один прием есть — всем своим близким родственникам мужского пола, он не позволяет жениться. Соответственно, у них нет законных детей, а если нет законных детей, никто не может быть конкурентом с его детьми за престол.
С этим столкнулась и Европа. Если главным будет принцип семейственного единовластия, чтобы власть передать своему ребенку, да еще от любимой жены, тогда много очень злодеяний приходится творить. Не лучше ли выбирать государя? К этому придут очень скоро, причем в Литве в 1527 году будет принят «Литовский Cтатут», который окончательно согласится с тем, что Великого князя выбирают. В Польше еще раньше установилась эта традиция. Тогда уж какое заточение, какое безбрачие? Можно выбрать князя вообще из другой страны. Тот же Стефан Баторий — он ведь из Семиградья, венгр, видимо.  На польский престол избирали принцев и из Швеции, и, даже, из Франции — главное, чтобы был католиком. Все варварства восточные отпадают. Но коль этого нет, коли здесь речь идет о преемственном единовластии, то idée fixe  — передать престол своему сыну. Причем, Иван III говорит  как-то митрополиту Геронтию, когда тот  печалуется за его брата, который сидит в тюрьме всю свою жизнь. Геронтий просит: ну выпусти его, не опасен он, твой престол утвердился. А Иван отвечает: ты знаешь, я страдаю за него, люблю своего брата, но если я его выпущу — да, мой престол-то утвердился, он меня, конечно, не свергнет, даже и не подумает, — но когда я помру, мальчика маленького он свергнет, а они же править не умеют — посмотри на этих удельных князей, на Старицких, на Волоколамских.
Вот что делает слепая любовь к своей крови. Иван III умный человек, но он не желает понять, что его родственники — опытные мужи, которые водили в бой рати, которые управляли удельными княжествами, и маленький мальчик — это несравнимые вещи. Маленький мальчик уж точно меньше умеет править, чем эти Рюриковичи — братья Великого князя. Формируется вот идея передачи власти от отца к сыну, когда все остальные родственники становятся не просто ненужными, но опасными.
Иван III присоединяет значительную часть русских земель. То есть, он присоединяет не то, что чужое, а присоединяет другие русские земли к своему уделу, переводя князей из удельных в служилых или чаще,  сажает в тюрьму, потому что боится, что они перейдут в Литву, а переход в Литву все чаще воспринимается как измена. В Литве намного свободней — и в Литву бежит последний тверской князь Борис. За имеющееся якобы желание перейти под власть Литвы Иван III завоевывает и разоряет славный и богатый Великий Новгород. Из конфедерации самобытных русских земель, подобных Германии или Италии, Русь становится централизованной империей, в которую другие земли включаются «из неволи». Напомню, что Мамая на Куликовом поле разбил именно союз князей, а не централизованное царство. Возводя на северо-востоке Европы централизованную империю Ордынского типа, Иван III унылым единообразием начал подменять цветущую сложность Руси.
III.
Василий III продолжает линию отца, причем  вносит в неё несколько новых элементов. Василий III никогда не венчался на царство. Это не случайно. Есть государь Дмитрий Иоаннович. Хотя Дмитрий Иоаннович умирает в каземате в 1509 году, но все в народе знают, кого Иван III венчал кесарским венцом. В народе говорят, что Василий III уморил голодом Дмитрия Иоанновича. Кстати, уморение голодом становится при Василии III любимой формой сведения счетов. Вроде бы и не убил, а сам помер — месяц не кормили, взял и помер.
Василий III завершает «собирание» русских земель. Южное Рязанское княжество и пограничное северо-западное Государство Псков, тем более — республика, не дают ему спокойно жить. Он покоряет свои русские православные государства, увозит в Москву их святыни, вечевой колокол.
Василий III продолжает ту же традицию хранения престола. Но для кого? — детей у него нет. Его жена Соломония, он с ней в браке 20 лет, а детей нет. Казалось бы, ну что переживать — есть братья, передай брату, разреши братьям жениться, у них будут дети, есть двоюродные братья, все же Рюриковичи, все князья московского круга, не чужому дядьке престол отдаешь. Но вот настолько испорчено сознание, что — нет, только сыну.
Василий III
Мы не знаем до конца, этот ли мотив или просто слабость в известной сфере уже стареющего человека, но в 1526 году Василий III разводится со своей женой. Это неслыханное преступление на православном Востоке. Его осуждают абсолютно все. Тогдашний митрополит Московский Варлаам, не дает благословение на развод, но с ним происходит то, чего не было до этого ни с одним митрополитом Московским — его сводят с кафедры, заковывают в кандалы и ссылают на Кубенское озеро в Спасо-Каменный монастырь. Как писали в русской летописи — «на Камень отправили».
Чтобы преодолеть протест собственного митрополита Василий III обращается к патриарху Константинопольскому, который не отвечает ему, поскольку с 1459 г. московская Церковь — в схизме. Но отвечают патриархи Александрийский и Иерусалимский, отвечает совет монастырей Афона, —  и все в один голос говорят: это невозможно.
Тогда Великий князь ставит своего митрополита сам — Даниила вместо Варлаама. Даниил — угодливый царедворец. Как утверждают некоторые летописи, страдавший слабостью мужеложства, любивший выпить, закусить. Он перед службами окуривался серой, чтобы выглядеть более бледным, потому что от своего жизнелюбия,  он имел очень здоровый цвет лица. А тогда народ считал, что митрополит должен быть подвижником, аскетом. Наш молитвенник — так любого митрополита называл народ, а молиться за всех — нелегкий подвиг.
Новый разрешил Великому князю и развод, и новый брак, и все прочее. И князь Василий III разводится с женой, постригает ее в монастырь под именем Ефросиньи. Соломония не хотела постригаться — ее избивали, таскали за волосы, пока она не смирилась. А Василий Иванович сразу же посылает за новой невестой, которую,  уже приметил. Это западнорусская княжна Елена Васильевна Глинская, племянница знаменитого афериста Михаила Глинского, маршалака Польши, который владел половиной литовских земель, был кондотьером в Италии, в Испании, у императора Священной Римской империи Максимилиана. Потом мечтал о вокняжении в Литве, после неудачи — перебежал в Москву к Василию, прося себе Смоленское княжество. Такой авантюрист высокого класса, но из-за бесконечных интриг он оказался в конце-концов на цепи в башне «за Неглинной, за Ямским двором». Скорее всего он сумел как-то, сидя на цепи, вскружить голову стареющему Великому князю своей красавицей племянницей. Ведь для маршалка Михаила это был шанс выйти на свободу и достичь почетнейшего положения при московском дворе. Шанс этот он осуществил вполне, но, увы, ненадолго.
В 1526 году Василию 46-47 лет, Елене Глинской — 17 лет. Но это европейская ренессансная аристократка, вполне аморальная девушка в духе «Декамерона», которая, как говорят злые языки, приезжает под венец со своим любовником —  в свите ее сопровождает молодой воевода князь Иван Телепнев-Оболенский или, как его у нас зло его прозвали, Телепень-Овчина. Василий, потрясен ренессансным блеском двора своей молодой царицы — совершенно другой уровень культуры. Московские боярышни кажутся ему теперь пресными, неинтересными.
Но детей-то все равно нет. И злые языки начинают говорить, что может быть, вовсе и не в жене дело. Они ездят по монастырям, молятся, просят. Василий III сбривает бороду, чтобы  нравиться молодой жене. Это отметили все летописи, это потрясло русских людей до основания. На Руси борода считалась знаком мужественности, самый большой штраф в старых судейских уставах предусматривался за лишение чести, если кто-то схватит тебя за бороду. А тут взял и сам сбрил, чтобы понравиться молодой жене — ну понятно, там, в Европе, все бритые, на римский манер. Николо Макиавелли, современник Василия III, красавец. Кстати, и Елена, видимо, начиталась всех этих модных итальянских трактатов — она потом правила совершенно в духе замечательного флорентинца.
В 1530 году, на четвертый год брака, в великокняжеской семье рождается долгожданный сын Иван. Но злые языки по всей Руси его называют «дважды  ублюдком», причем это дошло даже до летописей. Почему дважды? Во-первых, потому что брак незаконный, и нельзя при живой жене вступать в новый брак, значит, Иван-царевич рожден в прелюбодеянии, то есть — он ублюдок. А второе, потому что говорят, что Великий князь — он бездетен. И у мальчика другой отец — Телепень-Овчина, который помог продлиться династии Рюриковичей. В 1532 году рождается брат Ивана — Юрий. Позднее он окажется слабоумным. Но теперь Великий князь Василий рад безмерно. До того рад, что даже своих братьев выпускает из тюрьмы. Он разрешает Владимиру, сыну князя Андрея Ивановича Старицкого, вступить в брак, то есть, иметь законных детей. Он счастлив, что у него два сына, теперь ему бояться нечего. А чего бояться? Почему трехлетний Иван, а он останется сиротой в 3 года, почему трехлетний мальчик должен лучше править, чем опытные мужи? Но мысль — государство это моя собственность и я передам ее только прямому моему наследнику — эта больная мысль уже вполне владеет московскими самодержцами.
В 1533 году в декабре на охоте близ нынешней Шаховской Василий оцарапал бедро каким-то сучком. Вскоре на больном месте  появился с булавочную головку какой-то прыщик. Он начинает расти, потом — гноиться так, что гной выносят тазами. И через три недели в страшных страданиях государь Василий III умирает, взяв со всех придворных клятву, что они будут верно служить его трехлетнему сыну Ивану и, естественно, Елене, которую объявляют хранительницей московского престола.
IV.
Елена, хотя и литовская принцесса и привыкла к Сейму, к шляхетской демократии, правит в Москве совершенно авторитарно. Даже когда  ее дядя знаменитый Михаил Глинский,  а он стал первенствующим в Боярской думе, попытался возразить ее возлюбленному князю Ивану Телепневу, он тут же был отправлен в уже известную ему башню «за Яузой», где вскоре и скончался. Также точно заточила Елена в башню и извела голодом двух братьев Василия III, остался один внук Владимира, двоюродный брат Ивана.
Откровенный фаворит Елены — князь Иван Телепнев-Оболенский хороший полководец,  государство становится крепче, его пределы, в том числе и на западе, в Смоленске, успешно защищены. Но никому не нравится княгиня Елена, и ее отравляют 4 апреля 1538 года — она умирает в одночасье. При исследовании ее останков в ХХ веке, в костях было обнаружено высокое содержание ртути. Через неделю сажают на цепь и  умерщвляют голодом князя Телепнева-Оболенского, его сестру Агриппину постригают насильно в далекий Каргопольский монастырь. Таковы ренессансные нравы Москвы.
И начинается борьба боярских групп вокруг маленького сироты — князя Ивана Васильевича, государя Московского. Это борьба ведется в основном,  Шуйскими и Бельскими. Шуйские это бывшие Суздальские удельные князья, с северо-востока Руси. А Бельск — это Юго-Запад, это в ту пору литовское порубежье. Н. М. Карамзин считает, что Бельские привносили конструктивную струю в московскую государственность, а Шуйские — разрушительную и своекорыстную, желая воцариться вместо Ивана IV. Эта борьба продолжается долго и жестоко.
Царственный отрок во многом предоставлен сам себе до тех пор, пока его не берет под свое крыло новоизбранный митрополит Макарий. Опять же, митрополитов сгоняют с престола запросто, того же Даниила согнали происками Шуйских очень быстро. Но в 1542 г. митрополитом Московским выбирают Макария. Он останется надолго, до 1563 го года, и он во многом воспитатель Ивана IV.
О ребенке-государе ходили страшные слухи, многие говорили, что от ублюдка ничего хорошего ждать нельзя, рассказывали, что он родился со сгустком крови в кулаке. И действительно, у мальчика рано проявляется крайняя жестокость. Еще будучи семи-восьми лет (восьми лет он теряет мать) он развлекается тем, что кошек и собак швыряет с высоких кровель дворца и смотрит, как они разбиваются. Когда ему лет 12-13 он со своими друзьями предается затеям аморально-сексуального плана и любит скакать верхом по ночной Москве и давить прохожих конями, естественно, без всякого потом наказания.
В 12 лет он совершает первую политическую казнь по собственной воле, — Андрея Шуйского, который прогнал Бельских. До этого все шло для Шуйских хорошо. Иван слушается князя Андрея Шуйского, а тот распоряжается в Москве, как в своей отчине. Иван там униженно просит: можно ли мне призвать того-то оттуда-то, а Шуйский ему говорит: нет, его не надо призывать, возьми вон того-то. Хорошо, возьму, хорошо, призывать не буду. Мальчик на всё соглашается, но ненависть к временщику зреет. Тайно он призывает на помощь князей Бельских.
Схватка Бельских и Шуйских происходила в его спальне. Иван был напуган и потрясен борьбой с применением оружия и кулаков во внутренних покоях дворца. Он созывает очередную боярскую дума и на боярской думе, сговорившись, естественно, с Бельскими, хлопает кулаком по столу и говорит: я самодержавный государь, хватит мной помыкать. Вижу, много, у меня врагов, но главный враг — боярин Андрей Шуйский, пусть он не дойдет до конюшни. Его хватают псари, тащат до конюшни и по дороге убивают. Шуйского было за что судить и наказывать. Но он пал жертвой не законного суда, а бессудной деспотической расправы. И подобными жестокими и бессудными расправами царствование Ивана будет преизобильно.

Продолжение
Page generated Sep. 21st, 2017 09:18 pm
Powered by Dreamwidth Studios